Снег начал идти с вечера. Тяжелые мохнатые хлопья падали, так плотно соприкасаясь, что в нескольких шагах нельзя было ничего разглядеть. Они словно шептали себе и всему миру: «Тиш-ш-ше, тиш-ш-ше….» И была бы тишина, и огромные сугробы спрятали бы под собой всех и вся, если бы не буйный нрав ветра. Нарушая это белое безмолвие, он пробивал снежную стену и швырял хлопья в окна и двери, вертел их, неповоротливых, в дикой пляске, с грохотом носился по крышам, завывал в трубах, посвистывал в щелях, - словом, развлекался в своё удовольствие. А когда, устав, укладывался отдохнуть на мягких сугробах, хлопья снега упрямо выравнивали строй и неслись к земле, шурша и уговаривая: «Тиш-ш-ше, тиш-ш-ше….» Задумывался ли кто-нибудь над тем, что у ветра тоже есть память? Не бесцельно летает он по земле, заглядывая в окна, - сколько мог бы рассказать о том, что видел и слышал, но никому или почти никому не приходило в голову прислушиваться к его заунывным или надрывным песням, попытаться понять его сбивчивый речитатив.Вот опять срывается ветер в свой дикий полёт и дует изо всех сил на желтоватые светлячки окон, чтобы погасить их. Да не тут-то было! Окна слезятся, моргают, но упрямо светят сквозь надвигающуюся тьму. Очередной виток полёта, и ветер оказывается у маленького домика на окраине небольшого городка. Как же он мог удержаться, чтобы не швырнуть горсть колючих хлопьев в затянутое морозными разводами стекло, при этом не убедившись, что его бросок произвел желаемый эффект!

А в домике тепло и уютно, несмотря на довольно бедную обстановку. На шатком столике в углу комнаты поблёскивает редкими нитями «дождика» маленькая ёлочка, украшенная самодельными игрушками. За большим столом, накрытым клеёнкой, усердно лепят пельмени две девочки лет десяти: одна рыженькая, худенькая и стеснительная, вторая – полненькая хохотушка с каштановыми кудрями. Кудрявой девчушке не сидится на месте: она подпрыгивает, вертится, тормошит свою соседку, добиваясь, чтобы та улыбнулась. Наконец, ей это удаётся, и даже ветру слышен звонкий детский смех. В комнату входит средних лет женщина с красивыми усталыми глазами, что-то говорит подружкам, целует их, и уже все вместе они продолжают свое праздничное занятие. Им так хорошо втроем, их лица излучают такую радость, что ветер словно затихает на время и мчится дальше уже не так стремительно.

Да, у ветра есть память, но и дел у него тоже много, поэтому, пролетая из года в год мимо знакомого окошка, не всегда он заглядывал в него, как в тот предновогодний вечер. А однажды все-таки заглянул и удивился – девочки очень изменились, повзрослели и стали настоящими красавицами, правда, каждая по-своему: рыженькая скромница, может, в чем-то и проигрывала темноволосой - изящной и кокетливой, но ее тихая прелесть, нежное фарфоровое личико дольше оставались в памяти и глубже проникали в сердце. Не было только в этом доме, за этим окном того человеческого тепла, которое задержало ветер тогда, в первый раз. Девушки собирались куда-то идти, наряжались, и тёмненькая свысока поучала рыженькую, презрительно приподнимая тонкие, словно нарисованные, брови. Вторая девушка молчала, опустив глаза. Через время хлопнула дверь, на крыльце показались две девичьих фигурки и направились по утоптанной дорожке к ярко освещенному зданию, у которого собрались оживленные, празднично одетые люди. Вечер был замечательный: снег сверкал и переливался в свете фонарей, небольшой морозец пощипывал щёки, и даже ветру не хотелось хулиганить – он не летел, а крался по крышам, сдувая лёгкую белоснежную пыльцу. Вскоре девушек догнала шумная компания, и все вместе они вошли в двери украшенного разноцветными гирляндами здания, где слышалась музыка, а за высокими окнами, покрытыми морозным узором, двигались танцующие тени. Ветер ещё немного полежал на гофрированном скате крыши и уже собирался отправиться за город, чтобы порезвиться на просторе, как вдруг его внимание привлекла знакомая одинокая фигурка, медленно бредущая по тропинке назад, к своему дому. За ней бежал худощавый паренёк – в спешке он даже не успел накинуть куртку. На крыльцо вышла темноволосая девушка, повелительно крикнула и раз, и два - паренёк остановился и, опустив голову, направился к ней. Что-то во всём этом было очень неприятное, передавшееся ветру, - он взвыл, поднял тучи снежной пыли и стал швырять её в окна, в лица одиноких прохожих, заставляя их горбиться, торопиться, искать защиты в подъездах домов.

Северный ветер, как известно, с приходом весны направляется в те края, где царит вечная зима, - только там он набирается силы, ведь не так просто остудить и заморозить огромные просторы, где ещё недавно полыхала золотыми и багряными красками щедрая осень. Много у него забот, и нет у него выбора, но, соприкасаясь с теплом, он невольно хранит его в себе, а значит, способен сопереживать, различать, что плохо и что хорошо. Но для ветра время течёт по-иному, не так медленно, как у людей, и в одну из зим знакомое окошко он чуть было не пропустил: оно не светилось. И понёсся бы ветер дальше, но тут к дому подъехал автомобиль, из него вышла роскошно одетая темноволосая молодая женщина с атласно-кружевным свёртком в руках. Хлопнула дверь, вспыхнуло желтым светом окошко – всего на несколько минут, но этого было достаточно, чтобы увидеть, как женщина положила на кресло сверток, торопливо написала записку, оставила её на столе и выбежала из домика так стремительно, как будто спасалась от кого-то. Зарычал мотор, автомобиль понёсся по улице, и скоро затерялся между домами. Снова носится ветер по земному шару, сметая и заметая, разрушая и занося…. Много он видит и помнит, сколько повидал и узнал! Кажется, нет ничего такого, что могло бы остановить его в пути. Но, как ни странно, снова спустя несколько зим притянуло ветер своим сиянием то самое окошко. И там, за ним, было опять так тепло и уютно, что ветру даже сквозь промороженное стекло передалась эта теплота, объединяющая людей в комнате. Они занимались обычным предпраздничным делом: наряжали ёлочку, совсем небольшую, но очень пушистую и хорошенькую – рыжеволосая стройная женщина развешивала на ветках игрушки, старушка с покрытым морщинами лицом распутывала серебристый «дождик», а темноволосая кудрявая девчушка лет шести подбрасывала вверх лёгкие хлопья ваты, кружилась под ними и весело напевала. Обе женщины смотрели на неё с такой любовью, что ветру стало даже немного горячо. Заглядывая в окно, он не заметил, что кто-то вошел в дом, но и женщины, и девочка повернулись к двери. Она распахнулась, и на пороге появился… Дед Мороз с большим мешком в руках. Молодая и пожилая женщины переглянулись между собой, а малышка замерла, не в силах поверить, что это чудо происходит на самом деле. Дед Мороз раздал подарки, удалился в соседнюю комнату и вернулся оттуда вполне молодым светловолосым мужчиной, который с азартом включился в общее веселье. И сыпал снег, густой и тяжелый, и шептал, как много лет назад: «Тиш-ш-ше, тиш-ш-ше…», и не мешал ему в этот день ветер укутывать землю пушистым мягким покрывалом, и не хотелось почему-то ветру выть и свистеть, грохотать и стучать – есть же такие зимние дни и вечера, когда словно опускается на землю благодать, и радуются ей и люди, и звери, и даже ветер.

…А где-то очень далеко, в жаркой стране у синего моря под раскидистыми пальмами плакала темноволосая красавица, потому что ей было очень одиноко и совсем не радостно. И никто не мог ей помочь – ведь во всем была виновата она сама. Но это, как говорится, совсем другая история.